ЧЕЛОВЕК 'БЛИЖНЕГО КРУГА'

Обозреватель - Observer 2005 №12 (191)

ЧЕЛОВЕК "БЛИЖНЕГО КРУГА"

Черты к политическому портрету А.Е.Бовина

А.Берков,

член Научно-консультативного совета

по международному праву

при Председателе Государственной Думы РФ

        

         Кем же он был - этот яркий человек, многогранный талант? 

         "Разнорабочий умственного труда" - так определял он сам свое амплуа. Политик и журналист, математик и дипломат, социолог и спичрайтер, популярный радио- и телеведущий - с его уходом на "Радио России" образовалась ниша, закрыть которую невозможно.

         Амплитуда его научных интересов и круг познаний были поистине безграничны. О нем много написано, немало готовится к печати. 

         Журнал "Обозреватель-Observer" тоже опубликовал в свое время очерк о нашем друге и многолетнем авторе, члене Научно-редакционного совета. Поэтому, избегая хорошо известных истин, хочется отметить менее известные в деталях черты. И, прежде всего, - никогда не изменявшее ему чувство юмора, которое помогало оставаться в строю, когда, казалось бы, не было перспективы: после изгнания из ЦК, а позже - когда столкнулся с фанаберией некоторых деятелей МИД, не желавших этого вольнодумца и сугубо творческую личность признать за своего.

         К счастью времена меняются. Нынешнее поколение мгимовцев поет гимн института, написанный Сергеем Лавровым, ныне министром иностранных дел. Как радовался бы Бовин, если б со всем отделом ЦК КПСС смог спеть гимн, написанный Сусловым. Впрочем, отдадим дань его объективности. Именно от Бовина я впервые услышал, как Суслов появился в ЦК. Позвонил Сталин:

         - Как дела с уборкой?

         - Плохо, товарищ Сталин, очень плохо.

         - А почему так?

         - Техники не хватает.

         - Товарищ Суслов, с техникой любой дурак справится.

         - Вот Вы дурака и пришлите на мое место.

         Отбой и тревожное ожидание привычного развития событий. Но случилось иначе. Сталин неожиданно сказал в своем окружении: "Интересный человек работает у нас в Ставропольском крае. Давайте присмотримся поближе".

         Бовин немало претерпел от Суслова. Но при всех идейных расхождениях ему, как истинному таланту, не было присуще "черно-белое видение". Что же касается юмора, то здесь ему не было равных в аппарате ЦК. Ирония для него - не литературный стиль, а стиль жизни. "Ради красного словца не пощадит ни мать, ни отца". А уж начальство тем более. Он самодовольно рассказывал, как при обсуждении его заготовки Брежнев спросил, есть ли у присутствующих замечания. Один из них посоветовал перенести один абзац на другое место, чтобы мысль была яснее.

         А мнение автора? "Это все равно, что перенести ухо к ж…, чтобы было лучше слышно!" А ведь совет исходил от заведующего отделом - его непосредственного начальника.

         Бовин внес огромный вклад в создание нового, еще не внедрившегося в нашей публицистике стиля, который хотелось бы назвать "юморная мемуаристика".

         До конца его дней я не научился распознавать, когда он острит, а когда абсолютно серьезен. Последняя шутка - грустная - была, когда позвонил его ближайший друг Владимир Ершов сообщить, что мы срочно направляем специалиста. "Вы с ума сошли, спать мешаете (было 10 часов вечера). Позвоните завтра". Между тем при инсульте решают часы и "завтра" для него не наступило. Лечврач сказал, что главное покой. Он умер очень спокойно. Во сне. Пусть земля ему будет пухом!

         Александр опроверг пословицу  "Один в поле не воин". Он часто шел против течения, вносил коррективы в политический курс. И, разумеется, в собственный.  Он эволюционировал на глазах. Сопоставление его последних работ с более ранними показывает, какого масштаба деятелем он был. Как бы подводя итог поискам и колебаниям, он так определял свою позицию: "Как философ, социолог, ученый я не могу себе представить, что рыночное хозяйство - финал, конечная фаза развития человечества. Не хочу и не могу допустить, что общество, где люди живут на конкурентной основе, где тебе хорошо, а другому из-за этого плохо, станет концом истории".

         Он болезненно переживал несправедливости и постоянно находился в поисках социальных решений. Естественно, он пристально следил за ходом судебной реформы.

         Такой приоритетный интерес объясняется опытом работы (был самым молодым в СССР судьей в Краснодарском крае) и членом Комиссии по помилованию при Президенте РФ. Когда в свое время "Московская правда" решила помочь восстановлению в правах презумпции невиновности, единственный человек, не побоявшийся выступить против очень влиятельного декана юрфака МГИМО Радькова был Бовин. Жаль, что он мало был востребован в этой области. Но такова была воля Ельцина, особенно в части комиссии.

         У нас принято было советоваться по творческим вопросам. Когда я сказал, что статью о наметившемся было перекосе назвал "издевательство над прокуратурой", он откорректировал: "Назови - над правосудием". Главным считал: сейчас, когда мы добились большей самостоятельности судов в вопросах имущественного и процессуального права, надо следить, чтобы развитие шло не в ущерб "Оку государству".

         В беседах с правоведами он подчеркивал, что это - деликатная сфера, и очень важно, что задействованы такие люди, как Галаганов с его доброй адвокатской ментальностью и пониманием того, что помимо уголовного кодекса есть еще кодекс совести. И Сухарев с его теоретическим и практическим опытом на посту Генерального прокурора СССР, министра юстиции России, директора НИИ при Генеральной Прокуратуре РФ.

         Большие надежды он связывал с В.Д.Зорькиным. Радовался, что у журнала "Обозреватель-Observer" с ним устойчивые творческие связи. Это действительно светлый человек, человек слова. Несмотря на сложное положение в Конституционном суде, он ни разу не подвел редакцию, кроме одного печального случая, когда умерла его супруга.

         Когда Бовин в своей обычной юморной манере говорил: "Я к тебе обращаюсь как юридическое лицо к юридическому лицу", я знал, что это важно, что надо бросать все другие дела.

         Бовин принадлежал к той категории талантов, с которой вынуждены были считаться. Тем важнее были его новые подходы к социальным вопросам, проявившиеся в последний период. Такие новеллы естественны для ученого. Виктор Исраэлян, который много лет представлял нашу страну в Комитете ООН по разоружению, рассказывал о переговорах в Англии по поводу издания своих работ. Его просили не ссылаться на здравствующих ученых: они могут и вправе изменить точку зрения. Это нормально.

         Сейчас время перевертышей и приспособленцев. Но это не тот случай. Бовин и его друзья ни раньше, в начале своих карьер, ни позже - никогда не пели хором: "Мы гордимся общественным строем". Ему, как и Арбатову, Бурлацкому и Иноземцеву, Шишлину, Черняеву и Брутенцу, Шахназарову и Загладину, Богомолову и Лихачеву не пришлось перестраиваться на ходу. Они всегда и резко высказывались против славословия "реального социализма" и третирования прав человека, против завалов на пути конвергенции. Вопреки господствовавшей тенденции, они настаивали на расширении общественных связей в политике и науке, выступали за  взаимодействие с пацифистскими кругами. Они были все разные - эти деятели, но едины в поисках выхода страны из застоя.

         Мы познакомились в редакции журнала "Коммунист" полвека назад. Сейчас он называется "Свободная мысль". Смею утверждать, что он и тогда был таковым, вопреки любителям элементарного мышления и примитивных оценок. Известный английский лейбористский деятель Кони Зилиакус дал такую картину положения дел в советской печати того периода; средства информации занимают неоднородную позицию: от газеты "Правда" на крайне правом фланге до журнала "Коммунист" на крайне левом. Нетрудно себе представить обстановку в редакции и роль Бовина.

         Показателен инцидент, связанный с переездом из 10-го подъезда ЦК в бывшее здание "Коминтерна" рядом с выставкой достижений народного хозяйства, которым руководил заместитель главного редактора А.И.Соболев.

         Утверждали, что он и инициировал переезд, чтобы дистанцироваться от ЦК КПСС. Но техническая сторона принадлежит прежде всего Бурлацкому, который в то время был зам. зав. отделом искусства и литературы Мезенцева - человека абсолютно противоположных взглядов. В связи с трудностями взаимного общения дело дошло до "эпистолярного жанра".

         Мезенцев пересылал гранки Бурлацкому с пометкой на полях, вроде "Да ну?".

         И получал в ответ "Ну, да!" Или: "Это не так".

         И ответ: "Нет, так".

         За этой бравадой были устойчивые политические установки.

         Нам всем были розданы бирки с номерами кабинетов на новом месте работы. Следовало связать свои книги и прикрепить бирки, чтобы ночью их перенесли. Мы сговорились надписать номер кабинета недавнего правдиста - непримиримого сталиниста на связке томов сочинений Сталина. Заговорщиками были консультанты Арбатов (впоследствии академик и директор ИСКАН), Старушенко (член-корреспондент и зам. директора Института Африки РАН), зав. отделом философии Смирнов (академик и директор ИМЛ), зав. отделом международной жизни Чепраков, консультант Лев Вознесенский, который еще в молодые годы отсидел 10 лет за родство с расстрелянным Председателем Госплана СССР  Н.А.Вознесенским и другие, включая  наших боевых подруг: референток Ершову и Тарасевич-Скрыльникову.

         Знал ли об этой "шутке" сам Соболев?

         Но главный редактор "Коммуниста" академик Румянцев точно знал и не боялся, что журнал называли "школой диссидентства" и антилысенковщины. Именно так к нему подходил и лауреат Нобелевской премии Н.Н.Семенов.

         Можно себе представить физиономию нашего коллеги, когда он переступил порог своего кабинета на новом месте. Факт тот, что к этому моменту сочинений Сталина у Федора Бурлацкого уже не было. Об этом пришлось напомнить после выхода его воспоминаний "Вожди и советники", где он подробно описывает свой переход в ЦК. Мы много лет сидели вдвоем в одном кабинете, были друзьями-единомышленниками, каковыми остаемся и по сей день. С тем большим удивлением прочел описание его прощания с "Коммунистом". Узнав об этом, - пишет он, - сосед по кабинету сказал:

         - С тебя бутылка!

         - Нет ты получишь нечто большее - 13 томов сочинений Сталина.

         Поскольку речь шла обо мне (других соседей не было), то я позвонил Федору:

         - Ты что же изобразил меня пьяницей и сталинистом?

         - Сашенька, ты что шуток не понимаешь?

         - Вот что касается шуток, то одна из них была великолепна, причем с твоей подачи. Ты забыл, что в тот момент ты уже не мог подарить мне тома Сталина - у тебя их не было.

         Не берусь судить о справедливости других пассажей его книги, могу лишь привести слова рецензента (кажется, это был Нуйкин), который писал: "Бурлацкий утверждает, что очень не любил Сталина, и этому веришь - при такой феноменальной самовлюбленности не остается места для любви к кому-либо еще".

         Но это - с одной стороны, а с другой - не случайно же Бовин пишет о нем с таким пиитетом. Федор действительно любит себя (и есть за что), но еще больше любит работу, друзей-единомышленников.

         Если придерживаться образов Ветхого Завета, Федора следует рассматривать как праотца Авраама, который, как известно, родил Исаака. В этом случае Бовину достанется роль Иакова. Именно в такой последовательности формировалось руководство группой консультантов отдела ЦК КПСС: Бурлацкого сменил Арбатов, а его - Бовин. Но он и не претендовал на большее, с огромным уважением и нежностью относясь к ним обоим. Они шли по жизни, опираясь на плечо друг друга.

         С Федора Бурлацкого же наметился и "исход", когда Л.Н.Толкунов - многолетний редактор "Известий", а в то время первый заместитель Андропова по Отделу "положил глаз" на него.

         Я нередко в качестве новичка прибегал к его щедрой помощи. Еще чаще обращался к Бовину, когда требовался остроумный находчивый собеседник, особенно в работе международных следственных комиссий, где была собрана интеллектуальная элита, прежде всего юридическая. 

         Один из примеров - крупнейший немецкий юрист, заместитель председателя Комиссии по Чили, профессор Кауль. На одну из сессий он прибыл на огромном красном "Ягуаре". "Красный попугай на красном "Ягуаре" - приветствовал его Бовин, следуя своему любимому и - уверен - им же придуманному анекдоту:

         - Сколько стоит зеленый попугай?

         - 50 марок, он знает два языка, считает до 100.

         - А красный?

         - 100 марок.

         - Что, он знает три языка, считает до 200?

         - Ничего он не знает и считать не умеет.

         - Почему же он дороже зеленого?

         - А он - его начальник.

         Суть в том, что незадолго до встречи Кауль добился решения о выпуске запчастей к машинке "Эрика", которая была снята с производства; пропадала огромная партия, закупленная американцами, забывшими включить этот пункт в договор купли-продажи.

         За это он и получил в подарок "Ягуара".

         Это был выпад ниже пояса, и Кауль нервно парировал: 

         - Это не моя машина.

         - Почему?

         - Во-первых, я не принимаю подарков от американского империализма. Во-вторых, не плачу налог. В-третьих, если испортится карбюратор, я могу позвонить: "У вашей машины испортился карбюратор, надо починить.

         Разумеется, дело закончилось дружеским обедом со множеством воспоминаний о веселых юридических казусах.

         Другой случай связан с моим просчетом: я настолько расслабился, когда увидел, что после долгих колебаний на сессию прибыл Габриэль Гарсиа Маркес, что забыл особенности его характера и собственноручно водрузил для него кресло на подиуме. Честно отсидев ровно столько, сколько потребовалось журналистам для "увековечивания", он выразил крайнее неудовольствие: не для того, мол, ехал, чтобы позировать перед фотокамерами. Он предпочитает общение с неординарно мыслящими, одаренными людьми.

         Вот тут-то и возникла идея Бовина. Но, видно, была не судьба. Они беседовали очень недолго, можно сказать, на ходу: Маркес есть Маркес, и к нему уже существовала негласная очередь "неординарно мыслящих", в частности, из членов комиссии. Пишущая братия практически не имела шансов.

         Это можно было бы считать полезным знакомством, если бы его удалось продолжить, когда он приезжал в Москву и встречался в ЦК с заместителем Б.Н.Пономарева Шапошниковым. С ним было договорено, но Бовина разыскать в Москве не удалось. Это был второй просчет, сегодня можно сказать - фатальный.

         Но еще раз скажу: Маркес есть Маркес, и мне хочется верить, что даже короткое знакомство и ориентировка на его произведения дали А.Бовину импульс, связанный с мемуарами. Не случайно же, упомянув о критиках, которые вскроют смещение акцентов и передозировку авторского вклада в историю ХХ в., он завершил книгу так: "Прячусь от них за спину Габриэля Гарсиа Маркеса: "Жизнь не то, что человек прожил, а то, как он ее помнит и описывает, если решил рассказать о ней".

         Жалею, что не мог предложить помощь с переводом, как это делал, когда требовался немецкий или английский язык. Испанский не относится к моим сильным сторонам (как, впрочем, и Бовина). Но волонтеры всегда находились, в том числе несовершеннолетние. Я нередко прибегал к помощи гимназистов: дети в этом возрасте, как говорил Чуковский, переживают период гениальности. Не владея финским языком,  привлекал сына моего друга Мазена Хусейни. Рекламаций не было, в том числе со стороны Бовина, особенно после того, как он узнал историю семьи Мазена*.

         Когда зам. главного редактора "Правды" Е.Е.Григорьев попросил меня давать ежедневную хронику сессии Комиссии по Чили в Мехико, я высказал два пожелания:

         - Половину работы возьмет на себя Бовин и, кроме того, у нас не будет времени согласовывать текст, но одна просьба есть заранее: можно давать любые заголовки, но избегать приевшегося: "Хунта у позорного столба". Разумеется, первое, что я увидел в газете по возвращении было: "Хунта у позорного столба".

         Перед составлением очередной корреспонденции А.Е.Бовин заходил ко мне не за идеями (у него их хватало), а за шампанским: у меня как генсека Комиссии был не только серви-бар с напитками, как у всех, но и ключ от него.

         - Я сильно тебя выставил? - спросил он в конце сессии.

         - Во-первых, не сильно, а во-вторых, не меня, а президента Эчеверрия, под патронажем которого проходила работа.

         Бовин нежно любил шампанское, но и отрабатывал достойно.

         Он всегда искрился юмором. Перефразируя Энгельса, можно сказать, что его полемический корабль всегда был под парусами. В любой ситуации. А если таковой не было, он сам ее создавал. Ему хватало собственной фантазии, но он мог и позаимствовать у коллег. Однажды в Домжуре, где обмывали его временную прописку, рассказал нам с заведующим отделом философии Момджяном и его замом Бутенко, как в одесском театре перед аудиторией биндюжников должен был выступить пианист. Шум не прекращался. И тогда старый, ко всему привыкший конферансье прокричал в зал: 

         - Кто быстрее всех назовет слово из трех букв - начинается на "х"?

         Разнообразия вариантов не было.

         - Вы все жутко заблуждаетесь, - был ответ. - Это слово "хам". Так вот - сидеть тихо, без хамства, пока маэстро исполнит музыкальную штучку. 

         И хотя много позже я узнал об этом самом случае из воспоминаний Леонида Утесова, это нисколько не умаляет находчивости Александра. Тем более что на взаимной основе: сколько людей повторяли его хохмы как израильского, так и московского происхождения! И хотя он не утверждал, что это произошло в его присутствии, сработала журналистская привычка перепроверять факты: он никогда не рассказывал, что бывал в Одессе и я позвонил Лене Бовиной. Она тоже не была в этом уверена, но сказала, что в Израиле все выходцы из Одессы принимали его за своего.

         Им виднее.

         Еще один пример заимствования чужого опыта связан с Э.Хэмингуэем. 

         Вернувшись с Кубы, я рассказал Бовину об особенностях его метода. Известно, что самый трудный момент - начало работы над еще пустым листом бумаги. Поэтому Хэмингуэй оставлял текст недописанным, чтобы утром продолжить уже начатую мысль. Так проще. 

         - Я всегда так делаю, - сказал Бовин. - Посмотри сам.

         На столе лежала стопка бумаги, сверху было написано "Дорогие товарищи!" Оставалось продолжить.

         Он поддерживал теплые отношения со многими деятелями искусств, старался не пропускать выступлений своих любимцев.

         Однажды - позвонил, чтобы узнать мнение о своем выступлении на вечере памяти Юрия Визбора. Ответил, что не понравилось: - Все говорили коротко и исполняли что-нибудь из его репертуара. А ты говорил долго и ничего не спел.

         Он ответил, что для этого надо было предварительно крепко выпить. Бравада, конечно.

         Многим из них он дал возможность утвердиться благодаря своему влиянию и близости к руководству, помог устранить препоны на пути сценических и кинопроизведений.

         Он гордился, к примеру, как легко удалось дать зеленый свет фильму "Белорусский вокзал", зарезанному цензурой: пригласил на просмотр Брежнева, который любил военную тематику, поскольку сам был, как все мы хорошо знаем, выдающимся полководцем. Брежнев прослезился, фильм был принят.

         Тем больше оснований он имел обидеться на Валерия Золотухина, выговаривавшему ему, по словам Бовина, в очень резких тонах: - Легко вам, состоящим при начальстве, проводить прогрессивную линию. А каково нам?" 

         Бовин с ним порвал и, мне не известно, общался ли в дальнейшем.

         Мало кто знает, что Бовин был широко известным в узких партийных кругах поэтом-сатириком и пародистом, особенно на документы Политбюро.

         Ко дню рождения Анатолия Черняева - помощника Горбачева он представил настолько талантливую имитацию соответствующего юбилейного постановления, что она понравилась не только нашей "тусовке", но и - что бывало редко - самому автору, включившему ее в воспоминания.

         Аналогичная имитация была написана ко дню рождения Людмилы Тарасевич-Скрыльниковой. Она заканчивалась, как положено: в ознаменование… воздвигнуть на родине героя мраморный бюст в натуральную величину. У присутствовавших возник вопрос: где же взять столько мрамора?

         На юбилей коллеги по "Коммунисту" Вадима Собакина он, как обычно, привез веселые куплеты на всех участников "лесного братства", как называли группу, готовившую "текст слов" для Пономарева. Разумеется, первым шел именинник:

         А кто, свободою горя,

         К нам шел под стягом Октября?

         Собакин, бря, Собакин, бря, Собакин.

         Далее следовали "бря" на Кудрявцева, Загладина, Черняева и, конечно же, его друга Лукьянова. Тоже поэта, выпустившего сборник под псевдонимом "Осенев". За добрые отношения с Собакиным А.Е. назвал его "собаколюб", за предельную редакторскую придирчивость - "клопоеб". Присутствующим осталось только констатировать, что Собакину повезло: ведь могло быть наоборот.

         К 50-летию Е.М.Примакова была написана поэма во всех подробностях, включая интимные, отражающая "его деятельность". Деликатный человек, Бовин не решился воспроизвести ее в основном тексте, а поместил в сноске. 

         Он никому не навязывал своих мнений, но и не терпел нравоучений. 

         Однажды сказал в шутку: - Завидую 

         Юре (Арбатову) - он убежден, что его мнение - единственно правильное. 

         Я, тоже в шутку, спросил Юру: - Ты действительно считаешь, что всегда прав?

         С присущей ему скромностью академик ответил:

         - А разве это не так?

         Подумалось: видимо, не прав был Андропов, сказавший: 

         - Арбатов, конечно, хороший коммунист, но он не большевик.

         Что не  мешало Андропову из ЦКБ, со смертного одра присылать ему стихи о социализме.

         Одна из запретных тем для Бовина: "Своя ноша не тянет".

         Этот добрый Гаргантюа, сам остряк, подчас весьма жесткий, болезненно реагировал на шутки такого рода.

         К 10-летию "Независимой газеты" я опубликовал в ней короткое приветствие, которое закончил шуткой: "Слышал, что декан Я.Н.Засурский назвал В.Третьякова самым одаренным выпускником журфака. Во избежание культа личности упомянул бы в этом ряду Г.Боровика и А.Бовина, хотя он с другого факультета. Сегодня они, как мне представляется, крупнейшие журналисты-аналитики России. Но Бовин, конечно, весомее: как - никак 130 кг".

         Немедленно последовал звонок: 

         - Ты что на меня клевещешь? Где ты взял такую цифру?

         - Из твоей же книги. 

         - Так это когда было? Я активно борюсь за элегантность.

         Один из способов этой борьбы я наблюдал на Юге.

         Он поднимался пешком в ресторан "Ахун", что действительно требует напряженных усилий, которые вознаграждались двумя шашлыками. Когда по возвращении взвешивались в Адлере, признаков похудания не обнаруживали.

         Зато, как мне кажется, его популярность использовали для рекламы ресторана.

         Даже Бовину не хватало красноречья при описании смелых шуток Козырева. Он говорил:

         - Для полного счастья всегда не хватает какой-нибудь мелочи.

         Например, фотоаппарата.

         В Израиле, когда кортеж машин возвращался от Арафата, велено было остановиться. Министр и сопровождавшие лица разделись догола под недоуменные взгляды сопровождающих лиц и, главное, могучей палестинской охраны с присущей ей обостренной мусульманской моралью. В трусах остался только начальник департамента Посувалюк.

         - Остановись, мгновенье, ты прекрасно.

         Но фотоаппарата не было.

         Шеф-редактор журнала "VIP-Premier" В.А.Александров предложил мне использовать этот сюжет для очерка.

         Но потом нашли более адекватное решение.

         Опубликовали соответствующую выдержку из книги Бовина с комментарием крупного специалиста по диппротоколу, написанному в сочувственных тонах (насколько это возможно). Автор, незадолго до того выпустивший книгу "Дипломатический протокол России", Анатолий Борунков отмечает переутомление министра и перенасыщенность визита, но констатирует: "Сцена у моря подходит больше для персонажей "Плейбоя", чем для министра великой державы… Хозяевам не стоило бы большого труда обеспечить желающих купальными костюмами. Но только нужно заранее исходить из того, что речь идет о людях, умеющих отличать приличие от непристойности… Возможно, Андрей Козырев в манере поведения ориентировался на Бориса Ельцина, чей кураж стал притчей во языцех".

         Сейчас, когда А.Козырев уже и не министр, и не депутат, можно было надеяться, что в качестве вольного стрелка ему легче будет отдать должное коллеге и всем тем, кого "козыревы" так долго унижали в "этой стране". Впрочем, как однажды отмечал "Обозреватель-Observer", шансов на это не больше, чем рассчитывать на явку с повинной со стороны Бен Ладена.

         К сожалению, журнал оказался прав.

Примечание

         * Представитель иорданского королевского рода, он был осужден за революционную деятельность. Но во время уехал в Прагу, где женился и работал в Международном союзе студентов. На вопрос, на каких языках говорит его талантливый отпрыск, Мазен отвечал: знает азы гимназического английского и французского, говорит на финском - он же учится в Хельсинки, на шведском - часто бывает в Стокгольме, на чешском - это язык его матери.

         - А язык отца? Ты не упомянул арабского.

         - Могу же я оставить хоть один язык для себя?


Для комментирования необходимо зарегистрироваться на сайте

  • <a href="http://www.instaforex.com/ru/?x=NKX" data-mce-href="http://www.instaforex.com/ru/?x=NKX">InstaForex</a>
  • share4you сервис для новичков и профессионалов
  • Animation
  • На развитие сайта

    нам необходимо оплачивать отдельные сервера для хранения такого объема информации